АПОЛОГИЯ ЖЕСТОКОСТИ
Человек подобен собственному зрению. Человек видит прежде всего очертания. Один евангельский персонаж, прозрев, заявил, что люди ему кажутся деревьями, которые ходят по улице. Он видел только очертания – и то слабо. Такова человеческая воля, царское начало в человеке, - человек видит очертания окружающего. Чем зорче, тем чётче контуры и линии. Чёткость, резкость, жёсткость. Жестяной звук – ясный звук, это не расплывчатое вибрирование струны или литавры.

Жёсткость позволяет видеть мир, но мир не жесток. Мир цветаст и цветист. Как зрение различает цвета, так интеллект различает смыслы, которыми наполнены жёсткие линии. Горе уму, когда он видит цвета как пятна, не видит контуров. Тогда уж лучше жёсткость взгляда, - по этой причине, возможно, профессиональные фотографы предпочитают чёрно-белые фотографии.



Цвет бывает разной сочности. Бывает вообще не сочный, не «насыщенный». Глаз должен это различать, как человеческое сердце должно дополнять волю и ум, определяя, насколько видимое наполнено жизнью. А есть ещё яркость, контрастность, как и в человеке есть ещё ипостаси судии и пророка…

Жёсткость и в зрении кажется чем-то слишком механическим. Целые направления в живописи и фотографии эксплуатируют мягкость, - например, «пикториальная фотография» или «мистическая живопись». Мир размыт, словно у человека близорукость, и насыщен светом, словно зрачки расширены. Создаётся иллюзия таинственности.

Иллюзия – вот слово, оправдывающее жёсткость вплоть до жестокости. По той же причине оправдано борьба с цветом – поганая была бы жизнь в мире, в котором все цвета были бы такими же аляповатыми, как в магазине детских игрушек. Именно такова жизнь в тоталитаризме, да и в любой несвободе.

Жестокость кажется оружием угнетателя, но угнетение на жестокости должно не протянет. Можно взобраться на трон при помощи штыков, нельзя усидеть на штыках. Долго живут деспотии мягко стелющие, развлекающие своих рабов, упрятывающие поглубже кровь и гной.

Много таких деспотий. Возможно, любое государство – именно таково, только в некоторых граждане относятся к иллюзионистам жестоко, а в других – с добротой.

Жестокость есть резкость взгляда и воли, защищающая свою и чужую жизнь. Жестокость оправдана необходимостью борьбы с иллюзиями. Поэтому жестокость уместна и необходима в отношениях с властью – самой мощной иллюзией мира сего. Поэтому жестокость неуместна и недопустима в отношениях с больным, с порабощённым, с нуждающимся.

Больные, порабощённые, нуждающиеся, впрочем, не возражают против жестокости. Против неё возражают сильные. Вообще «жестокость» обычно – последнее прибежище сильного человека, который чувствует, что защищает неправое дело. «Вы жестоки», - скажет он победителю. Сатана обвиняет Бога в жестокости. Тьма обвиняет свет в жёсткости, в чрезмерной яркости, светскости.

Конечно, доброта несвободы есть фикция, абстракция. Жестокость оправдана именно необходимостью противостоять тени, которая заняла место хозяина. Поэтому жестокость недопустима в отношении живого человека. В борьбе идей жёсткость обязательна, в защите от дурных идей жестокость благодетельна.

Жестокость противостоит не доброте. Жестокость противостоит злу. Жестокости боятся не добрые, а добренькие.

У жестокости есть своя тень – насилие. Удивительно, как много врагов у жестокости и как мало врагов у насилия. Отличить насилие от жестокости нетрудно – достаточно поглядеть на хладнокровных, а иногда прямо-таки и добрых (не добреньких!) палачей. Насилие одевается в жестокость как гулящая женщина в короткое платье, но всё же короткое платье создано не для гулящих женщин.

Жестокость становится насилием, когда обращается против личности, когда защищает абстракции от людей, когда выступает на стороне сильных, богатых, властных. Впрочем, на этой, тёмной стороне мира даже доброта превращается в насилие вплоть до инквизиции.

Отличить жестокость от насилия можно только вдвоём. Насилие это не только жестокость с силой, это жестокость с ложью, жестокость во имя лжи. Но ложь или правда не даны одиночке. Правда открывается лишь там, где люди открываются друг другу, и ложь растёт, где люди закрываются друг от друга. В этом и есть неправда насилия, даже обращённого в защиту правды. Нельзя защитить жизнь, убивая жизнь. Нельзя спасти человека, залив его мир формалином.

Разумеется, «вдвоём» бывает разное. Россия – десятки миллионов людей, живущих во лжи. Черчилль со свойственной английскому юмора преуменьшением назвал Россию загадкой, завёрнутой в шараду. Но Россия ложь, завёрнутая во вранье. Это пряничный домик, да только домик-то с клозетом. Страна воинствующей доброты. Страна, оправдающая жестокость «от противного», страна, где все добренькие. А как не быть добреньким, если ты по самый подбородок в выгребной яме, и малейшее слово вызывает девятый вал. Не сметь сказать, что это - выгребная яма. А что толку - лишь хуже будет! Не сметь назвать палача - палачом. У него же дети, старость, нервы... А кого он казнил, у тех детей нет. Ах, есть? Подождите, это пройдёт.

Не сметь назвать пошлость пошлостью - надо оставить пошлости возможность исправиться. И в результате – неисправимая, убивающая сама себя, плюющаяся во все стороны, клацающая затвором в бессильной (к сожалению, не вполне) злобе страна. Но не сметь её такой называть. Ей нужен не диагноз и не врач, ей нужна власть, чтобы всеми руководить.

Эта подмена доброты похожа на попытку разгладить фольгу, в которую заворачивают конфеты. Любимое детское развлечение. Разглаживается - только на краях, в уголках остаются еле заметные складки.

Добрая, улыбающаяся, гладкая страна. Только сидят по углам на нарах кто на неделю, кто на две недели, кто на двадцать лет, кто до смерти, а кто и в яме валяется, расчленённый русскими солдатами, добрыми любителями класть свой живот за други своя... Но говорить об этом нельзя - мы добрые...

Получается не взрослая жизнь, а детская игра: "Да и нет не говорите, черное с белым не делите".

Только игры - детские, а ложь и смерть - настоящие.

Так вот, если выгребную яму не выгребать (это ведь жестоко, скрести её), а пытаться засыпать сахарной пудрой - верх возьмёт выгребная яма. Если пытаться добротой замаскировать ложь, подлость, убийство, доброта превращается в пудру, а ложь, подлость, убийство только жиреют. Как чёрная дыра, которая втягивает в себя вещество вселенной.

Это не означает, что нужно стрелять в выгребную яму из пушки.

Но врать не надо. Доброта - не изысканная разновидность лжи, а часть правды о мире. И без правды доброта не доброта, хотя правду говорит не доброта, а именно жестокость.

Когда за доброту выдают трусость, жестокость – единственный врач. Доброта не может быть эгоистична, а доброта холопов очень эгоистична. Она жалеет и других, но в строго очерченных пределах. Жестокость - в отличие от насилия - готова пожертвовать собой. Добренький готов пожертвовать другими. Жестокость - в отличие от насилия - обличает не для того, чтобы уничтожить или подчинить себе, а чтобы воскресить. Насилие отбирает кусок хлеба, жестокость сообщает об этом и - вместе с добротой - протягивает голодному свой кусок хлеба. Трусость закрывает дверь от зла, жестокость открывает дверь своего дома и кричит: "Сейчас будет ураган! Прячьтесь сюда!"


Постоянное место будет где-то внутри этого текста: http://www.krotov.info/yakov/2_chlvek/2_svoystva/1_zar.htm