ПЕРВЫЙ ИНГРЕДИЕНТ
Сахаров, когда он выступал после освобождения, плохо воспринимался – уж очень дикция была испорчена резиновой кишкой (принудительное кормление). Лишь потом, читая, понимал, что он фантастически логичен и умён до умения возвращать банальностям смысл. Формула «мир, прогресс, права человека» страшно банальна, особенно в первой части. Банальна математически – слишком часто о защите мира говорилось в советское время. Между тем, формула не так проста. Во-первых, из трёх компонентов два последних – лишние. Если стремиться к миру и добиться мира, то прогресс и права человека заработают сами собою. Во-вторых, формула очень иерархична: мир важнее прогресса и прав человека. Мир – первый ингредиент (О'Генри назвал мясо – первым, картошку – вторым, а луковицу – третьи ингредиентом жаркого). Правозащитное движение сбоит, когда лук заменяет мясо. Идеальные правозащитники – Гавел, да и тот же Сахаров, потому что в них был концентрированный внутренний (и внешний) мир. Большинство же правозащитников не мирного духа, а унылого. Во всяком случае, такова традиция, сформировавшая в 1970-е.

Неявно и то, что в словосочетании «защита прав человека» опущено важное слово. Самое важное часто опускают как абсолютно понятное. «В комнату вошёл человек в галстуке», - знаменитый пример Стругацких (опущены трусы, майка, брюки, рубашка). «Защита прав человека» всегда – защита прав другого человека. Этого не чувствуют те, кто обвиняют идею прав человека в поощрении эгоизма, индивидуализма и атомарности. Есть люди, конечно, защищающие свои права – это индивидуалисты и эгоисты. Таковы всевозможные консерваторы и реакционеры, защищающие своё право определять смысл слов, руководить обществом в целом и всякими разными людьми в частности. Правозащитники же защищают не свои права, а чужие, этим освящены и человечны, диалогичны и коммуникативны.

А теперь в порядке исключения дневниковое... Это ведь примерно то, что я сегодня имел честь говорить на «Сахаровской маёвке». Самодуров после этого вышел на сцену с Львом Пономарёвым, и Пономарёв стал рассказывать о гонениях на Сахаровский центр, а Самодуров – о гонениях на пономарёвский правозащитный центр. Чтобы продемонстрировать отсутствие эгоизма. Самодуров, кажется, решил, что я на него напал – мол, не надо себя защищать. Вот каково быть подследственным! А я как раз имел в виду, что Самодуров правильно ведёт курс центра – он защищает права других, и выставка «Запретное искусство» защищала права других, и не только художников, но и зрителей.

Народу меньше, чем год назад – человек триста. Кажется, я – самый младший. Как в новодеревенском приходе – все старше меня. Да что там я – моложе 35 никого. Старое и новое диссидентства пока текут отдельно, а жаль. Подозреваю, что в ЖЖ о маёвке и не сообщалось вовсе. Маленькой сенсацией было (для меня) выступление о. Глеба Якунина, который ранее старался не вмешиваться в спор вокруг «запретного искусства», а тут не выдержал и разразился раёшным стишком, в котором Микки Маус (на одной из картин ведь Микки Маус в роли Спасителя) рифмуется с Эммаусом.

Совпадение: стою, смотрю на Нателлу Болтянскую. Мне звонят на сотовый с «Эха Москвы» и приглашают на передачу Болтянской в среду. Я подхожу к ней и спрашиваю: вот, зовут, но только у меня такая заморочка – Вы будете называть меня в эфире «отец Яков»? Нет, говорит, будет называть по-светски. Я, следовательно, не приду. Но вот сейчас глянул – о. Михаил Ардов у Болтянской (www.echo.msk.ru/programs/kontrudar/43740), и она его спокойно и не раз называет «отец Михаил». La donna e mobile!

А мир тесен… Мы с женой и кузиной из Калача потом пошли (благо бесплатно) в Третьяковку. Ошеломительно гнусны в оригинале привезённые Сотбис прерафаэлиты. Фотошопениана. Семирадский в кубе. Как всегда, хорош репинский портрет Толстого, Толстой же Крамского по-прежнему плох. Перед плохими иконами молиться нетрудно, перед Звенигородским Спасом молиться невозможно. Он – для другого, для чего-то более глубокого. А вот перед его репродукцией – вполне. Он – не копия, не образ, он сам по себе. А вот копия его – уже всего лишь копия. На обратном пути налетели на Андрея Ерофеева – зав. современным искусством в Третьяковке, которому послезавтра будут предъявлять обвинение по тому же делу. Я, грешным делом, его не узнал сразу, он меня узнал (благо я был в подряснике).

Страшно подумать, сколько раз меня сфотографировали, пока я стоял в очереди в Третьяковку (минут тридцать – много нас, халявщиков, а не партнёров). Ну как же – поп в очереди за искусством! И всё так украдкой норовили щёлкнуть. А мне-то что – я не Агафья Лыкова, существо я совершенно бездушное и потому и не боюсь, что мою душу украдут фотоаппаратом.

По пути в церковь остановил меня сегодня очень стройный господин лет 75 без передних зубов и с почти эротической щетиной и спросил, предъявляя сразу два нательных крестика: «А если меня обидели, Бог накажет его или люди?» - «А зачем наказывать? Вы что, никогда никого не обижали? Простите и будете квиты». Джентльмен долго кричал мне вслед на всю Гастелло (или на всё Гастелло?), что он в жизни никогда никого не обижал.

Месяца полтора назад почти на этом же месте джентльмен лет 50, по виду владелец небольшой автомастерской, спросил меня: «Батюшка, хочу сыну икону архангела Михаила подарить на именины, какую лучше – в рост или поясную?» - «А какая у него икона Спасителя, - наивно ответил я, - такую и дарите». – «Спасителя?» - «Господа Иисуса Христа», - пояснил я, ощущая какое-то непонимание. – «А зачем это ему еврейский бог? Пусть у него будет наш, Михаил!»

А вот я маюсь:


«Сахаровская маёвка 2008 года» на Яндекс.Фотках